Введение — вход без поклонов
Я вижу это каждый день. Люди говорят о пробуждении, но спят крепче, чем прежде. Они выучили новые слова: покой, тишина, путь, принятие. И носят их, как чистую одежду поверх старого тела. Снаружи — благовония и мягкий голос. Внутри — тот же страх, та же жадность, та же жажда быть особенным.
Имитация пробуждения — самая тонкая форма сна. Она не шумит. Она улыбается.
Середина — факты без утешений
Имитация начинается там, где человек устал страдать, но не готов умереть по-настоящему — умереть как образ.
Он говорит: «Я в покое» — но раздражается, когда его не признают.
Он говорит: «Я в принятии» — но отвергает всё, что не вписывается в его картину.
Он говорит: «Я честен» — но честен только там, где это безопасно.
Он говорит: «Я смирён» — но требует уважения к своей смирённости.
Это не путь. Это грим.
Эго не умирает от духовности — оно в ней совершенствуется. Оно становится тихим, вежливым, правильным. Оно больше не кричит — оно шепчет. И именно поэтому его так трудно увидеть.
Настоящая тишина не нуждается в демонстрации.
Настоящий покой не нуждается в подтверждении.
Настоящая честность не выбирает удобный момент.
Когда человек имитирует пробуждение, в поле нет истины. Есть образ. Есть роль. Есть новая идентичность: «я уже не такой, как раньше».
Но это всё ещё «я». Только в другом костюме.
Я видел тех, кто говорил о любви — и ненавидел, когда к ним приближались слишком близко.
Я видел тех, кто проповедовал принятие — и не принимал ни одного удара судьбы без жалоб.
Я видел тех, кто говорил о пути — и боялся сделать шаг, который разрушит их красивую историю.
Истина не украшает.
Истина раздевает.
Завершение — тишина без вывески
Пробуждение не похоже на свет. Оно похоже на пустоту, где больше не за что держаться.
Там нечем хвастаться.
Там нечего показывать.
Там некому говорить: «я понял».
Если в тебе есть образ пробуждённого — ты ещё спишь.
Если в тебе есть роль мудреца — ты ещё играешь.
Если тебе нужно выглядеть честным — ты боишься истины.
Я не зову к свету.
Я зову к распаду.
Когда имитация падает, остаётся то, что невозможно сыграть.
И вот там — начинается тишина.
Не показная.
Не удобная.
Живая.
